Пушкин  
Александр Сергеевич Пушкин
«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно;
не уважать оной есть постыдное малодушие.»
О Пушкине
Биография
Хронология
Герб рода Пушкиных
Семья
Галерея
Памятники Пушкину
Поэмы
Евгений Онегин
Стихотворения 1813–1818
Стихотворения 1819–1822
Стихотворения 1823–1827
Стихотворения 1828–1829
Стихотворения 1830–1833
Стихотворения 1834–1836
Хронология поэзии
Стихотворения по алфавиту
Коллективные стихи
Проза
Повести Белкина
Драмы
Сказки
Заметки и афоризмы
Автобиографическая проза
Историческая проза
История Петра
История Пугачева
Письма
Деловые бумаги
Статьи и заметки
  Мои замечания об русском театре
  О прозе
  О причинах, замедливших ход нашей словесности
  Примечания к «Цыганам»
  Возражение на статью Бестужева
  О г-же Сталь и о г. А. М-ве
  О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова
  О поэзии классической и романтической
  О стихотворении «Демон»
  Об Андре Шенье
  О трагедии
  О народности в литературе
  Возражение на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине»
  О народном воспитании
  Об альманахе «Северная лира»
  Стихотворения Евгения Баратынского 1827 г.
  О драмах Байрона
  Материалы к «Отрывкам из писем, мыслям и замечаниям»
  «Если звание любителя отечественной литературы...»
  О трагедии Олина «Корсер»
Письмо к издателю «Московского вестника»
  Возражение на статью «Атенея»
  О поэтическом слоге
  «Бал» Баратынского
  О публикации Бестужева-Рюмина в «Северной звезде»
  О «Ромео и Джюльете» Шекспира
  О «Некрологии генерала от кавалерии Н. Н. Раевского»
  Общество московских литераторов
  О переводе романа Констана «Адольф»
  Илиада Гомерова, переведенная Гнедичем
  Разговор о критике
  О «Разговоре у княгини Халдиной» Фонвизина
  О новейших блюстителях нравственности
  Невский альманах на 1830 год
  Объяснение по поводу заметки об «Илиаде»
Публицистика
Переводы
Статьи о Пушкине
Стихи о Пушкине, Пушкину
Словарь миф. имен
Ссылки
Карта сайта
 

Статьи и заметки » Письмо к издателю «Московского вестника»

Благодарю вас за участие, принимаемое вами в судьбе «Годунова»: ваше нетерпение видеть его очень лестно для моего самолюбия; но теперь, когда по стечению благоприятных обстоятельств открылась мне возможность его напечатать, предвижу новые затруднения, мною прежде и не подозреваемые.

С 1820 года, будучи удален от московских и петербургских обществ, я в одних журналах мог наблюдать направление нашей словесности. Читая жаркие споры о романтизме, я вообразил, что и в самом деле нам наскучила правильность и совершенство классической древности и бледные, однообразные списки ее подражателей, что утомленный вкус требует иных, сильнейших ощущений и ищет их в мутных, но кипящих источниках новой, народной поэзии. Мне казалось, однако, довольно странным, что младенческая наша словесность, ни в каком роде не представляющая никаких образцов, уже успела немногими опытами притупить вкус читающей публики; но, думал я, французская словесность, всем нам с младенчества и так коротко знакомая, вероятно, причиною сего явления. Искренно признаюсь, что я воспитан в страхе почтеннейшей публики и что не вижу никакого стыда угождать ей и следовать духу времени. Это первое признанье ведет к другому, более важному: так и быть, каюсь, что я в литературе скептик (чтоб не сказать хуже) и что все ее секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть? Зачем писателю не повиноваться принятым обычаям в словесности своего народа, как он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмотря на грамматические оковы.

———

Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют преобразования, я расположил свою трагедию по системе Отца нашего Шекспира, и принес ему в жертву пред его алтарь два классические единства[1], и едва сохранил последнее. Кроме сей пресловутой тройственности есть и единство, о котором французская критика и не упоминает (вероятно, не предполагая, что можно оспоривать его необходимость), единство слога — сего 4-го необходимого условия французской трагедии, от которого избавлен театр испанский, английский и немецкий. Вы чувствуете, что и я последовал столь соблазнительному примеру.

Что сказать еще? Почтенный александрийский стих переменил я на пятистопный белый, в некоторых сценах унизился даже до презренной прозы, не разделил своей трагедии на действия,— и думал уже, что публика скажет мне большое спасибо.

Отказавшись добровольно от выгод, мне представляемых системою искусства, оправданной опытами, утвержденной привычкою, я старался заменить сей чувствительный недостаток верным изображением лиц, времени, развитием исторических характеров и событий,— словом, написал трагедию истинно романтическую.

Между тем, внимательнее рассматривая критические статьи, помещаемые в журналах, я начал подозревать, что я жестоко обманулся, думая, что в нашей словесности обнаружилось стремление к романтическому преобразованию. Я увидел[2], что под общим словом романтизма разумеют произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности, что, следуя сему своевольному определению, один из самых оригинальных писателей[3] нашего времени, не всегда правый, но всегда оправданный удовольствием очарованных читателей, не усумнился включить Озерова в число поэтов романтических, что, наконец, наши журнальные Аристархи[4] без церемонии ставят на одну доску Dante и Ламартина, самовластно разделяют Европу литературную на классическую и романтическую, уступая первой — языки латинского Юга и приписывая второй германские племена Севера, так что Dante (il gran padre Alighieri) [5], Ариосто, Лопец де Vega, Кальдерон и Сервантес попались в классическую фалангу, которой победа, благодаря сей неожиданной помощи, доставленной издателем «Московского телеграфа», кажется, будет несомненно принадлежать.

———

Всё это сильно поколебало мою авторскую уверенность. Я начал подозревать, что трагедия моя есть анахронизм.

———

Между тем, читая мелкие стихотворения, величаемые романтическими, я в них не видел и следов искреннего и свободного хода романтической поэзии, но жеманство лжеклассицизма французского. Скоро я в том удостоверился.

Вы читали в первой книге «Московского вестника» отрывок из «Бориса Годунова», сцену летописца. Характер Пимена не есть мое изобретение. В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях: простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, можно сказать набожное, к власти царя, данной им богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия — дышат в сих драгоценных памятниках времен давно минувших, между коими озлобленная летопись князя Курбского отличается от прочих летописей, как бурная жизнь Иоаннова изгнанника отличалась от смиренной жизни безмятежных иноков.

Мне казалось, что сей характер всё вместе нов и знаком для русского сердца; что трогательное добродушие древних летописцев, столь живо постигнутое Карамзиным и отраженное в его бессмертном создании, украсит простоту моих стихов и заслужит снисходительную улыбку читателя; что же вышло? Люди умные обратили внимание на политические мнения Пимена и нашли их запоздалыми; другие сомневались, могут ли стихи без рифм называться стихами. Г-н З. предложил променять сцену «Бориса Годунова» на картинки «Дамского журнала». Тем и кончился строгий суд почтеннейшей публики.

Что ж из этого следует? Что г-н З. и публика правы, но что гг. журналисты виноваты, ошибочными известиями введшие меня во искушение. Воспитанные под влиянием французской литературы, русские привыкли к правилам, утвержденным ее критикою, и неохотно смотрят на всё, что не подходит под сии законы. Нововведения опасны и, кажется, не нужны.

Хотите ли знать, что́ еще удерживает меня от напечатания моей трагедии? Те места, кои в ней могут подать повод применениям, намекам, allusions. Благодаря французам мы не понимаем, как драматический автор может совершенно отказаться от своего образа мыслей, дабы совершенно переселиться в век, им изображаемый. Француз пишет свою трагедию с Constitutionnel или с Quotidienne [6] перед глазами, дабы шестистопными стихами заставить Сциллу, Тиберия, Леонида[7] высказать его мнение о Виллеле или о Кеннинге. От сего затейливого способа на нынешней французской сцене слышно много красноречивых журнальных выходок, но трагедии истинной не существует. Заметьте, что в Корнеле вы применений не встречаете, что, кроме «Эсфири» и «Вероники», нет их и у Расина. Летопись французского театра видела в «Британике» смелый намек на увеселение двора Людовика XIV.

Il ne dit, il ne fait que ce qu’on lui prescrit etc. [8]

Но вероятно ли, чтоб тонкий, придворный Расин осмелился сделать столь ругательное применение Людовика к Нерону? Будучи истинным поэтом, Расин, написав сии прекрасные стихи, был исполнен Тацитом, духом Рима; он изображал ветхий Рим и двор тирана, не думая о версальских балетах, как Юм или Walpole [9] (не помню кто) замечает о Шекспире в подобном же случае. Самая дерзость сего применения служит доказательством, что Расин о нем и не думал.


Примечания

Письмо это не было напечатано в журнале. По-видимому, оно не было Пушкиным доведено до конца. Опубликовано в 1855 г. Поводом к этой статье явилось «Обозрение русской словесности за 1827 г.» С. П. Шевырева («Московский вестник», 1828, № 1), в котором давалась высокая оценка появившейся в печати сцены «Ночь. Келья в Чудовом монастыре». Об этом писал В. П. Титов Погодину 11 февраля 1828 г. (см. примечание к «О трагедии Олина „Корсер“»).

[1] Два классические единства — единство времени и места; Пушкин сохраняет из трех единств только единство действия.

[2] «Я увидел...» — Пушкин не выписал определения романтизма, встречавшегося в критике. Оно взято из заметки «Французские критики...».

[3] «... один из самых оригинальных писателей... не усумнился включить...» П. А. Вяземский в предисловии к сочинениям Озерова.

[4] «...наши журнальные Аристархи...» Имеется в виду Н. Полевой и его статья о «Полярной звезде» на 1825 г. («Московский телеграф», 1825, № 8). См. об этой статье письмо Пушкина Вяземскому от 25 мая 1825 г.

[5] Dante (il gran padre Alighieri) — Данте (великий отец наш Алигиери) (итал.)

[6] Constitutionel и Quotidienne — «Конституционная» (газета), «Ежедневная» (газета) (Франц.). Парижские газеты, первая — либеральная, вторая — монархическая.

[7] Сцилла, Тиберий, Леонид — французские трагедии: «Сулла» Жуи, 1821 г., «Последний день Тиберия» Л. Арно, 1828 г., «Леонид» Пиша, 1825 г.

[8] « Il ne dit, il ne fait que ce qu’on lui prescrit » — Он говорит и делает лишь то, что ему предписывают и т. д. (Франц.). Цитата из «Британика» Расина (действие IV, явление 4). Мнение, что в этих стихах имеется намек на участие Людовика XIV в балетах, основывается на письме Буало Морншеналю (сентябрь 1707), в котором говорится, что Людовик, услышав эти стихи, перестал выступать в придворных балетах.

[9 Walpole — Вальполь (Англ.).

Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   Ж   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Э   Ю   Я   
 
 
       Copyright © 2017 GVA Studio - AS-Pushkin.ru  |   Контакты